Граффити как явление знаково-текстовой культуры (надписи, символика и иная информация анонимного происхождения и неформально-публичного творческого самовыражения) выступает самостоятельным источником данных, репрезентирующих те или иные социальные феномены. Само происхождение термина, означающего (от итал. graffiti, graffito - нацарапанный, начерченный) "древние надписи, главным образом бытового характера, рисунки, нацарапанные на стенах домов, на стенках сосудов и т.п.", связывается с работами итальянских ученых при исследовании надписей на раскопках города Помпеи в 1779 г.
Исследования на местном эпиграфическом материале показали в том числе, как "помпеянские настенные надписи, шокирующие своим откровенным неприличием и чудовищной орфографией, ярко характеризуют культурный и нравственный уровень их авторов". Это указывает на соотнесенность явления граффити одновременно со специфическими формами знаковых сообщений в контексте культурно-исторического развития и с универсалиями массовых стереотипов социально-бытового характера.
Научное значение исследования данного источника культурологической информации сохраняется при современной социально-исторической реконструкции архаики. Не ставя перед собой задачу обсуждения методологии семантического анализа применительно к содержанию сообщений граффити в русле классических подходов Ч.У. Морриса, ограничимся локальными задачами прикладного эмпирического анализа, связанными с попыткой социально-психологического портретирования авторских мотивов граффити-сообщений. К основным подходам в исследовании данной проблемы следует отнести работы Р. Сэннетта, Н. Глэзера, определивших направленность изучения социально-психологической обусловленности постмодернистской коммуникации граффити.
Однако соотнесенность их современного смысла с культурологическим и философским контекстом различных общественно-исторических систем трудно оценить без дискурсивно-структуралистского анализа знаковых систем архаичных обществ, разработанных К. Леви-Стросом.
Источником изучения феномена граффити в одном из средних российских мегаполисов - г. Ростове-на-Дону - стала текстовая и визуальная информация, полученная по результатам фиксирования текстовых и знаковых изображений во внешнем и внутреннем пространстве жилых многоквартирных домов (всего 11) в двух микрорайонах города, представляющих центральный и "спальный" сектора (соответственно Кировский и Советский районы).
В практическом плане целью исследования являлось выявление семантического содержания, субъектов и мотивации информационных сообщений, в том числе для оценки содержания возможных деструктивных действий материального характера (порчи общественного имущества, оскорбительных высказываний или других актов публичной репрезентации граффити сообщений (далее ГС)).
Основной характеристикой данного феномена является публично-демонстрационный характер представления текстовых надписей и символики. Обычными объектами граффити становятся здания городской инфраструктуры: жилые комплексы (стены, подъезды домов), заборы, рекламные щиты, афиши, плакаты, места общего пользования (туалеты, подземные переходы), общественный транспорт и прочие публичные места, одновременно доступные для широкой демонстрации и обеспечивающие анонимную защищенность авторов ГС.

Классификация граффити по некоторым внешним и внутренним параметрам (месту производства и распространения, смысловому содержанию, адресатам назначения, художественно-эстетическому оформлению, семантическому кодированию) репрезентирует особую социальную группу создателей и проводников данного творческого продукта, которую составляют преимущественно представители молодежной среды, причем наиболее ранневозрастной части.
По содержанию (смысловому контексту) текстовые сообщения могут быть сгруппированы в соответствии с общим тематическим признаком в следующие основные сферы внимания ГС:
1) любовно-эротические переживания;
2) скабрезности и вульгаризмы;
3) имена и другие фетишные атрибуты объектов идейно-эстетических пристрастий;
4) бытовые, националистические и иные конфронтации с объектами неприязни;
5) иррациональные экспрессивно-речевые обороты и знаковые фиксации абстрактного содержания.

Данное жанровое распределение ГС имеет различную интенсивность выражения в рамках условной тематической идентичности. Обобщение статического распределения частоты употребления текстовых выражений и/или знаковых образов различной направленности (каждое из них воспринимается как относительно обособленное, имеющее законченно-смысловое и пространственно ограниченное от других семантических единиц положение) показывает следующую расстановку приоритетной рубрикации ГС (в порядке снижения значимости).
Таким образом, усредненный ростовский психотип авторов ГС выражает доминирующие в его сводном портрете тенденции завуалированных стремлений к самоутверждению (вербальная маргинализация "продвинутых" над "лохами-простаками"), рок-музыкальной экспрессии, сексуальной сублимации и территориально-именной маркировки своего присутствия и кодированной самотрансляции образов.
В меньшей, чем это можно было ожидать, степени в этом психотипе выражена склонность к радикально-агрессивным действиям и эстетизации фашистско-нацистской символики, воинственным призывам фанатов, романтизации псевдоуголовной атрибутики и другим подобным проявлениям. Не случайно, что местная региональная пресса не выделяет при обращении к теме граффити экстремистских элементов их содержания, сосредотачиваясь на наиболее привлекающих ее внимание выражениях любовно-эротических фантазий и взаимоотношений внутри молодежной среды.
По совокупности доминирующих сфер интерпретации ГС возникает образ инфанта, чувствительного к эмоциональным впечатлениям экстатического характера (в транслируемой связи с рок-кумирами, ди-джей тусовкой, партнерами интимных отношений), стремящегося к обособлению от других социальных типов собственным кодированным языком обозначения своего присутствия и пространственной метки территории. Открытый характер его заявлений призван усилить глубину переживаний и вибраций транслируемой информации для осуществления обратной связи с объектами - генераторами ощущений.
Возникающее несоответствие между агрессивным восприятием и страхом обывателя перед метками граффити и их индифферентностью к эстетике насилия, как это видно в ростовской репрезентации ГС, требует понимания первичных мотивов данных посылов, интерпретируемых Н. Глэзером "как письмо деклассированных слоев: мы существуем и мы повсюду. Более того: вы, другие, - ничто; мы пишем прямо на вас".
Наличие указанных устремлений ГС, конечно, не интегрирует целостность их обобщенных характеристик, а лишь выделяет некие ценностные ориентации индивидуумов, близких по свободе и интимности (конфиденциальности) их самовыражения психоаналитическим репрезентациям невротических комплексов личности. Они могут дифференцироваться также в контексте различной социокультурной среды, различающей более агрессивную направленность японских граффити, политико-интеллектуальный подтекст их парижских аналогов и актуализацию авторской самоидентичности нью-йоркских анонимных творцов.
Раскрытие содержания ростовских граффити указывает на сублимированную эмоциональную связь значимых (интимно резонирующих) для авторов сообщений с необходимостью их публичного саморазоблачения в анонимной (уходящей от личной ответственности) форме воспроизводства табуированных мыслей, слов, знаков, символически замещающих участие и изменение реальной жизни прототипами сакральных образов "граффити".
Виртуальное пространство ГС близко по структурному содержанию символике мифологической проекции образов и рефлексии окружающего мира, сочетающего его кодированную интерпретацию и экстатически-ритуальное изображение.
К. Леви-Строс, проводя различие между действительным и ритуальным актом изменения внешнего мира, рассматривает субъекта таких отношений либо как разделенного с системой агента изменения этой системы, либо в единстве его внутрисистемной связи, которая для производителя магической операции "представляет такую необходимость, как и цепочка естественных причин, куда, как полагает действователь, он лишь вводит дополнительные звенья в виде ритуалов". В этом отношении ГС суть проявления ритуалов, выражающих через свой мета-язык иррациональные влечения, вводимые в общее информационное поле через сакральное приобщение к предмету психоаналитических реминисценций.

Экстатичность их содержания, имеющего, как установил К. Леви-Строс, общие черты невротиков и носителей мифомышления (от символической кодировки до сходства биохимического состава), определяется тем, что "и в том и другом случае нужно индуцировать определенные органические изменения, сущностью которых является преобразование структуры".
Осознание в молодежной субкультуре граффити элементов мифомышления позволит избежать крайностей его негативного восприятия и ужесточения репрессивного ответа в борьбе с "вандализмом в подъездах жилых домов", ставшего "головной болью" работников коммунальных служб. Непонимание и игнорирование мотивов молодежных выступлений данного типа, выражающих процесс магической инсталляции переживания образов их отчуждения от внешнего мира и виртуальной идентификации кодируемых ценностных маркеров, приводит к протестной радикализации и социальному эпатажу "поколения next".
Терпимость к восприятию посланий иной, в данном случае молодежной субкультуры, пытающейся пробиться во взрослый мир неукротимостью переживаемой и материализуемой в граффити психоэмоциональной экспрессии (выраженной, по наблюдению К. Леви-Строса, в поэтической модели "интуиции Артюра Рембо, когда с помощью метафоры можно изменить мир"), позволит понизить градус экзистенциального напряжения и поколенческой изоляции в условиях социальной дифференциации и масс-культурного неоглобализма постмодернистской эпохи.

Свою индивидуальность и внутренний мир каждый выражает по-разному. Кто-то рисует на стенах граффити, а кто-то, особенно женская половина человечества, готова проявить свое "я" в моде и стиле. Простор для творчества тут весьма широк - ведь можно следовать сегодняшней моде, а можно самому творить ее, создавая неповторимые индивидуальные стили.